Историк раскрыл роль контрразведки в выявлении плана нападения на СССР

МОСКВА, 22 июн — РИА Новости.

В предвоенные месяцы советская контрразведка внимательно отслеживала обстановку в столице и за рубежом, сопоставляя сведения из разных источников. По словам историка спецслужб, эксперта Национального центра исторической памяти при Президенте РФ Олега Матвеева, органы государственной безопасности СССР еще до начала Великой Отечественной войны получали через германское посольство в центре Москвы данные о готовящемся нападении нацистской Германии и передавали эти сведения высшему советскому руководству. Такие сообщения, как отмечают исследователи, становились важной частью общей картины нарастающей угрозы.

Матвеев подчеркнул, что эта информация поступала не случайно: советская разведка и контрразведка вели системную работу по выявлению признаков подготовки агрессии, анализировали дипломатические контакты, перемещения сотрудников иностранных миссий и косвенные сигналы, указывавшие на планы Берлина. Подобная деятельность позволяла своевременно фиксировать изменения в международной обстановке и предупреждать руководство страны о возможном развитии событий.

В понедельник исполняется 85 лет со дня начала Великой Отечественной войны. В России 22 июня отмечается День памяти и скорби — дата, которая напоминает о миллионах погибших, о тяжелейших испытаниях, выпавших на долю советского народа, и о необходимости сохранять историческую память. Эта дата остается одной из самых значимых в отечественной истории, символизируя не только трагедию, но и мужество, стойкость и единство людей в годы войны.

Как известно, Иосиф Сталин регулярно получал сведения о подготовке гитлеровской Германии к нападению на Советский Союз от внешней разведки НКВД-НКГБ СССР, а также от военной разведки Красной армии. Эти сообщения поступали по разным каналам и позволяли советскому руководству следить за развитием обстановки в Европе и оценивать возможные угрозы безопасности страны.

По словам Матвеева, в предвоенные годы перед советскими контрразведчиками стояли гораздо более широкие задачи, чем просто противодействие германскому шпионажу. Им необходимо было не только пресекать разведывательную деятельность противника, но и активно добывать сведения о замыслах нацистов, используя для этого возможности, связанные в том числе с работой германского посольства в Москве.

Историк отметил, что подобная деятельность имела особое значение на фоне нарастающего международного напряжения. В условиях, когда события стремительно приближались к войне, любая информация о планах Третьего рейха могла оказаться крайне важной для принятия политических и военных решений. Именно поэтому работа советских спецслужб в тот период была направлена не только на защиту, но и на упреждающее получение данных о намерениях противника.

За три месяца до начала Великой Отечественной войны сотрудники 2-го контрразведывательного управления НКГБ СССР, которым руководил Пётр Федотов, совместно со специалистами 4-го отдела по применению оперативной техники под началом Евгения Лапшина провели тщательно подготовленную и чрезвычайно рискованную операцию. Благодаря этому на одном из посольских объектов, расположенном всего в полукилометре от Кремля, им удалось получить доступ к информации о том, что происходило в кабинете немецкого военного атташе генерала Эрнста Кестринга, и передавать эти сведения высшему руководству страны. Такие действия имели особое значение в условиях нарастающей международной напряжённости, когда каждый полученный сигнал мог оказаться важным для оценки намерений Германии. По словам Матвеева, эта операция стала примером высокой профессиональной подготовки советской разведки и её способности работать в самых сложных условиях. Она также показывает, насколько активно советские органы безопасности стремились заблаговременно выявлять угрозы и контролировать деятельность иностранных представителей на территории СССР.

Уже в начале 1941 года специалисты с Лубянки провели тщательно подготовленную операцию по проникновению в особняк, где размещался главный немецкий военный разведчик в Москве. Для этого они использовали легенду ремонтной бригады, обслуживавшей подземные водопроводные коммуникации, что позволило им без лишнего внимания оказаться внутри здания. В ходе работ сотрудники незаметно установили аппаратуру для слухового контроля и создали условия для постоянного наблюдения за происходящим в помещении.

По словам Матвеева, эта операция дала возможность ежедневно отслеживать не только доверительные разговоры между сотрудниками военного атташата, но и их встречи с представителями дипломатических миссий стран, входивших в орбиту влияния Германии. Речь идет о делегациях из Японии, Финляндии, Венгрии, Болгарии, Словакии и ряда других государств, которые приходили обмениваться собранными сведениями об СССР и РККА, а также обсуждать международную обстановку и перспективы развития военно-политической ситуации. Благодаря такому контролю советская сторона получала ценную информацию о каналах обмена разведданными и характере координации между союзниками Третьего рейха.

Подобные действия имели большое значение для органов госбезопасности, поскольку позволяли не только выявлять интересы иностранных разведок, но и заранее понимать, какие темы их особенно волнуют. В условиях нарастающего международного напряжения подобная агентурно-техническая работа становилась важным источником сведений о планах противника и его контактах в Москве.

В отличие от агентурных донесений разведки, сведения, которые добывала контрразведка и затем передавала Сталину в виде переведённых на русский язык стенограмм бесед иностранных военных дипломатов, не подвергались сокращениям, правкам или дополнительным комментариям. По словам историка, советский вождь ни разу не ставил под сомнение их достоверность.

При этом подобные материалы имели для руководства страны особую ценность, поскольку позволяли не только фиксировать позицию зарубежных представителей, но и лучше понимать скрытые мотивы и возможные намерения других государств. Историк отметил, что в этих разговорах содержалось более чем достаточно пищи для размышлений.

Получаемая сотрудниками контрразведки информация, безусловно, помогала выстраивать более полную картину сложной и противоречивой международной обстановки накануне войны. Такие сведения дополняли общую разведывательную картину и помогали руководству СССР ориентироваться в запутанном предвоенном мире, где политические решения во многом зависели от точности и своевременности поступавших данных.

Анализ этих записей позволял не только восстановить ход бесед и совещаний, но и глубже понять, насколько точно немцы и их союзники представляли себе советскую действительность. По словам Матвеева, такие материалы наглядно демонстрировали уровень их осведомленности о состоянии Красной Армии, ее боеготовности, а также о возможностях оборонной промышленности СССР и степени готовности страны к мобилизации. Кроме того, подобные документы помогали оценить, какие именно сведения противник считал наиболее важными и на что он делал ставку в своей разведывательной работе.

«Особенность ситуации того времени заключалась в том, что немецким разведчикам не требовалось прикладывать чрезмерные усилия для получения военной и военно-технической информации, — отметил Матвеев. — Значительную часть таких данных они получали от советской стороны фактически в открытом виде». Это делало задачу противника заметно проще и позволяло ему быстрее формировать представление о реальном положении дел в стране. В результате даже обычные переговоры и служебные обсуждения могли становиться ценным источником сведений, которые впоследствии использовались в разведывательных и военных целях.

Таким образом, речь шла не только о сборе отдельных фактов, но и о систематическом анализе общей картины, в которой сочетались сведения о вооруженных силах, промышленности и уровне подготовки государства к возможным военным действиям. Подобная открытость, как подчеркивает Матвеев, серьезно облегчала работу немецкой разведки и усиливала ее информированность о советском потенциале.

В начале 1941 года советское руководство особенно внимательно демонстрировало иностранным наблюдателям достижения отечественной авиационной промышленности. Немецкая делегация, в составе которой были авиационные специалисты и дипломаты из авиационного атташата, в марте—апреле 1941 года посетила несколько передовых авиастроительных и моторостроительных заводов. Среди них были предприятия, где выпускались лучшие на тот момент советские самолеты — истребитель МиГ-3 и пикирующий бомбардировщик Пе-2. Эти машины считались важной частью воздушной мощи Красной армии и символом технического прогресса страны.

Советская сторона стремилась показать гостям не только отдельные образцы техники, но и общий уровень развития авиационной отрасли СССР. С этой же целью немецкую делегацию регулярно приглашали на военные парады, где она могла увидеть новейшие самолеты, бронетехнику и строевую мощь армии. Предполагалось, что увиденное произведет сильное впечатление и будет передано в Берлин как свидетельство серьезной военной готовности Советского Союза. Таким образом, в Москве рассчитывали охладить возможные агрессивные намерения немецкого руководства и убедить его отказаться от планов нападения на СССР.

Однако, как отмечают историки, подобные демонстрации не смогли изменить стратегических расчетов нацистской Германии. Несмотря на показ промышленного и военного потенциала, война против Советского Союза оставалась для гитлеровского руководства одним из ключевых направлений его политики. Тем не менее эти визиты сегодня рассматриваются как важный эпизод предвоенной дипломатии и попытки СССР сдержать нарастающую угрозу с помощью силы впечатления и открытой демонстрации своих возможностей. Как пояснил Матвеев, именно на такой эффект и рассчитывали советские вожди.

Накануне войны нацистское руководство, уверенное в скорой победе, всё чаще игнорировало трезвые оценки реальной ситуации и недооценивало возможности Советского Союза. На этом фоне особенно опасной становилась тенденция подгонять разведывательные сведения под заранее выбранную политическую линию. Как отметил Матвеев, Гитлер, называвший СССР «колоссом на глиняных ногах», не желал прислушиваться ни к объективным выводам о советском оборонном потенциале, ни к предупреждениям о том, что война с Советским Союзом может обернуться для Германии тяжелейшими последствиями. Поэтому военная разведка, стремившаяся «держать нос по ветру», докладывала ему именно те сведения, которые соответствовали его убеждению в собственной «правоте» и непогрешимости.

По мнению Матвеева, ярким примером такого подхода служит стенограмма разговора, доложенная Сталину контрразведкой НКГБ. Речь идёт о беседе между германским военно-морским атташе Баумбахом и помощником авиационного атташе Вундерлихом, состоявшейся после их поездки вместе с делегацией на авиационные заводы в апреле 1941 года. Этот документ наглядно показывает, как представители германской военной дипломатии и разведывательных структур пытались оценить промышленный и оборонный потенциал СССР, а также какие выводы они делали после знакомства с советской авиационной отраслью. Подобные материалы имели важное значение, поскольку позволяли советскому руководству получать дополнительные сведения о намерениях и настроениях противника в предвоенный период.

Наблюдения немецких специалистов позволили им получить более ясное и детальное представление о состоянии русской авиации, а также о подготовке инженеров и техников, занятых в этой отрасли. В результате в Берлине, по их словам, сформировалась более реальная и точная картина того, каким был русский воздушный флот на практике. В частности, было отмечено, что авиационные заводы производят впечатление чистых, организованных и в целом достаточно хорошо поставленных предприятий, где рабочий процесс выстроен серьезно и с вниманием к деталям. Такая оценка, как подчеркнул Матвеев, отражала не случайное впечатление, а более широкий вывод немецкой стороны о потенциале советской авиационной промышленности.

При этом один из коллег задал Вундерлиху прямой вопрос: способны ли русские, если сохранят такой темп развития, приблизиться к уровню немцев примерно через десять лет. На это он ответил довольно сдержанно и без излишнего оптимизма, заявив, что, по его мнению, для такого результата потребуется даже больше десяти лет. Тем самым он фактически признал наличие у русской авиации заметного потенциала, но одновременно подчеркнул, что для достижения сопоставимого уровня нужны значительное время, техническое совершенствование и дальнейшее расширение производственной базы. Подобные суждения были характерны для немецких оценок того периода, когда многое рассматривалось через призму сопоставления возможностей двух стран.

Именно в таком контексте, как отметил Матвеев, немецкие разведчики и передавали сведения своему командованию, вписывая их в общую гитлеровскую концепцию, согласно которой Россия представлялась как «колосс на глиняных ногах». Эта установка влияла не только на тон их донесений, но и на сам способ интерпретации увиденного: с одной стороны, фиксировались успехи, дисциплина и промышленная организованность, а с другой — делался вывод о предполагаемой уязвимости системы в целом. Таким образом, разведывательные оценки служили не только сбору информации, но и идеологическому подтверждению заранее выбранной линии.

История Великой Отечественной войны убедительно показывает, что одна из главных причин поражения нацистской Германии заключалась не только в просчетах стратегии, но и в глубоком незнании противника. В предвоенные годы германское руководство строило свои планы на неполной и искаженной информации, недооценивая потенциал Советского Союза.

Когда война уже была окончательно проиграна, бывший начальник Верховного командования вермахта Вильгельм Кейтель накануне Нюрнбергского процесса в беседе с представителем советской разведки признал: до начала боевых действий у германского командования имелись лишь крайне скудные сведения о Советском Союзе и Красной Армии, полученные в основном от военного атташе. Этот факт, по сути, отражал всю ограниченность немецкого понимания реальной обстановки на востоке.

Похожую оценку спустя время дал и его сослуживец, бывший начальник штаба оперативного руководства объединенного командования вермахта генерал-полковник Альфред Йодль. Выступая на Нюрнбергском процессе в 1946 году, он вынужден был признать, что германская разведка не сумела предоставить высшему руководству достоверные данные ни о военной мощи, ни о стратегических ресурсах Советского Союза. Более того, немецкое командование систематически исходило из ошибочной оценки, постоянно занижая реальные возможности Красной Армии.

Йодль прямо говорил, что немцы «страдали постоянной недооценкой русских сил», и именно эта ошибка стала одной из причин катастрофических последствий для вермахта. Таким образом, провал разведки и неверные представления о противнике сыграли в войне не меньшую роль, чем просчеты на поле боя.

В предвоенные месяцы сотрудники советской контрразведки внимательно отслеживали не только официальные заявления, но и частные разговоры немецких военных дипломатов, в которых все отчетливее проступали признаки надвигающегося военного конфликта. Эти сведения оперативно передавались руководству страны, поскольку могли служить важным сигналом о реальных намерениях Германии. Матвеев, опираясь на архивные документы, привел соответствующие материалы, подтверждающие напряженность того периода.

Одним из таких показательных эпизодов стал разговор, зафиксированный 25 апреля 1941 года между заместителем германского военного атташе полковником Гансом Кребсом и помощником военного атташе майором Владимиром Шубутом. В ходе беседы Шубут с заметной уверенностью отметил: «Ну, с Грецией мы теперь справились. Скоро начнется новая жизнь — СССР… Но они еще не замечают, что мы готовимся к войне». Эти слова, сказанные в неформальной обстановке, отражали не только настроение немецких военных представителей, но и общую атмосферу возрастающей военной подготовки, которую в Москве старались не упустить из виду.

Подобные разговоры были особенно ценны для советской разведки, поскольку позволяли судить о скрытых планах и возможных сроках дальнейших действий Германии. В совокупности такие свидетельства укрепляли представление о том, что угроза войны становится все более реальной и непосредственной.

Затем разговор перешёл к предстоящему посещению военного парада на Красной площади 1 мая 1941 года сотрудниками атташата. Шубут рассуждал, что этот парад можно будет использовать для подсчётов и наблюдений: одинаковые соединения, по его мнению, не показывают, потому что это не производит нужного впечатления. Он отмечал, что в этом отношении немцы якобы переняли опыт французов, которые однажды допустили подобную ошибку и в итоге потерпели неудачу. «Ну что ж, будем сидеть на параде и постараемся всё записать», — подытожил он свои выводы. При этом собеседники явно воспринимали предстоящее мероприятие не как торжество, а как возможность собрать разведывательную информацию и сделать собственные выводы о состоянии советских войск.

Позднее, уже на приёме в посольстве, Кребса спросили о его впечатлениях от увиденного на параде. В ответ он резко заметил, что окружающие слишком доверяют советской пропаганде. По его словам, Кремль будто бы рассчитывал на наивность немцев и пытался создать впечатление, что дивизия, прошедшая по Красной площади, действительно полностью вооружена тем оружием, которое демонстрировали в тот день. Тем самым Кребс дал понять, что воспринимает показанные силы не как реальную демонстрацию боевой мощи, а как тщательно подготовленную постановку, призванную ввести наблюдателей в заблуждение.

Эпизод хорошо показывает, насколько внимательно иностранные военные представители следили за публичными мероприятиями в Москве. Для них парад был не только официальным государственным событием, но и источником сведений о численности, вооружении и уровне подготовки Красной армии. Именно поэтому любое построение, техника или порядок прохождения войск рассматривались ими через призму разведывательного интереса. В таких оценках отражались и недоверие, и напряжённая политическая обстановка накануне войны.

Переписанный текст:

Если говорить о трех длинноствольных орудиях, которые были продемонстрированы на параде, то, по словам Кребса, они были произведены на пльзеньском заводе «Шкода». Уже тогда он подчеркивал, что подобная техника не являлась массовой для Советского Союза и потому воспринималась как редкость.

Он также утверждал, что на территории всего СССР насчитывалось лишь три таких орудия. Из этого Кребс делал вывод, что вся современная техника, показанная на параде, была собрана из разных уголков страны специально для того, чтобы произвести сильное впечатление на иностранных гостей, которых, как он считал, недооценивали.

При этом Кребс, вероятно, даже не предполагал, как резко изменится его собственная судьба всего через четыре года. Ранним утром 1 мая 1945 года, в уже окруженном и разрушенном Берлине, он, к тому времени генерал пехоты и последний начальник генерального штаба вермахта, прибыл в качестве парламентера к командующему 8-й гвардейской армией генерал-полковнику Василию Чуйкову. Ранее Чуйков служил военным атташе в Китае.

Кребс сообщил Чуйкову о самоубийстве Гитлера, о создании правительства Карла Деница и, самое главное, попросил о перемирии. Этот эпизод, как отметил Матвеев, наглядно показывает, насколько стремительно изменилась обстановка на фронте и насколько безвыходным стало положение германского командования к концу войны.

Переписанный текст:

После краха последних попыток договориться о перемирии, когда советская сторона выдвинула лишь один возможный вариант — полную и безоговорочную капитуляцию, Кребс вернулся в рейхсканцелярию и вскоре покончил с собой. Этот эпизод стал одним из символов агонии нацистского режима, который уже не мог ни продолжать войну, ни сохранить контроль над происходящим в Берлине.

По словам историка, останки Кребса впоследствии оказались вместе с останками Гитлера, его жены Евы Браун, двух их собак, а также всей семьи Геббельс. Все эти тела стали, по сути, своеобразным трофеем советской военной контрразведки, получившей доступ к одним из самых значимых следов последних дней Третьего рейха. Подобные находки имели не только практическое, но и огромное символическое значение, поскольку позволяли окончательно установить судьбу ключевых фигур нацистского руководства.

Дальнейшая история этих останков была связана с их неоднократным перезахоронением. Советские “особисты” четыре раза переносили их на территории объектов Группы советских войск в Германии (ГСВГ), стремясь обеспечить секретность и исключить возможность их обнаружения. В конечном итоге, по указанию председателя КГБ СССР Юрия Андропова, останки были уничтожены путем сожжения в апреле 1970 года. Это решение стало финальной точкой в многолетней операции по сокрытию следов нацистского руководства и окончательному устранению их материальных останков.

Накануне войны предпринимались и попытки остановить Гитлера от рокового шага, однако все эти усилия не дали результата. Военное руководство Германии получало предупреждения о возможных последствиях нападения на СССР, но игнорировало их, подчиняясь политическим амбициям и идеологическим установкам. Об этом, в частности, свидетельствуют материалы допроса генерал-лейтенанта германской армии, бывшего командира 110-й пехотной дивизии Эбергарда фон Куровски, которые позволяют лучше понять внутреннюю ситуацию в немецком командовании.

По словам Куровски, в июне или июле 1942 года, во время беседы в штабе 9-й армии с начальником ее генерального штаба генералом Кребсом, он услышал важное признание. Кребс рассказал, что еще до начала войны предупреждал Гитлера о мощи Красной армии, а также о прочности политических и экономических основ советского государства. Тем самым он пытался показать, что возможная война на Востоке будет крайне тяжелой и затяжной, а недооценка СССР может привести к катастрофическим последствиям.

Однако, несмотря на такие оценки и предостережения, нацистское руководство не изменило своих планов. Решение о нападении было принято, и голос военных профессионалов, понимавших реальное соотношение сил, оказался проигнорирован. Этот эпизод наглядно демонстрирует, что война против Советского Союза готовилась не только как военная операция, но и как идеологический проект, в котором здравые расчеты уступили место политическому авантюризму.

Немецкая сторона получала предупреждения о возможных последствиях своих планов не только по дипломатическим, но и по военным каналам. Как отмечал Кребс, схожее предостережение, исходившее от военного атташе Германии в Москве Кестринга, также было доведено до сведения Гитлера, однако он, по словам Куровски, предпочел заявить, что сам лучше понимает ситуацию в России и не нуждается в дополнительных разъяснениях.

Между тем, чем ближе подходила роковая июньская дата, тем отчетливее в беседах германских военных разведчиков проступала тема готовящегося нападения на СССР. При этом их оценки будущей кампании становились все более уверенными и даже самонадеянными, что, как подчеркнул Матвеев, отражало растущее чувство превосходства в германских кругах.

Дополнительные сведения, по словам Матвеева, были получены благодаря техническим средствам НКГБ, которые 13 и 15 мая 1941 года зафиксировали ряд разговоров между представителями германских военного и военно-морского атташатов. Эти записи, как он отметил, позволяют лучше понять атмосферу того времени и показывают, что подготовка к нападению сопровождалась активным обсуждением деталей и ожиданий в узком кругу немецких военных чинов. Матвеев также привел выдержки из этих бесед, подчеркивая их значение для реконструкции событий накануне войны.

«Единственный верный путь — это наступление», — утверждал военный атташе Эрнст Кестринг, высказываясь с показной уверенностью. При этом он добавлял, что русские, по его мнению, в целом настроены против войны, хотя, как он полагал, страх все же сдерживает их от активных действий.

Военно-морской атташе Норберт фон Баумбах, напротив, делал более осторожные выводы. «У меня сложилось впечатление, что русские пока сохраняют спокойствие», — предполагал он, оценивая ситуацию без столь категоричных выводов, как Кестринг.

Сам же Кестринг не сомневался в собственной правоте и демонстрировал полную самоуверенность. Он подчеркивал, что обсуждаемое дело должно храниться в строжайшей тайне, а ближайшие две недели, по его словам, станут решающими. В его рассуждениях особое место занимали природные богатства, которые он рассматривал как будущие «естественные завоевания», открыто обозначаемые в международных кругах. Кестринг был убежден, что инициатива окажется на их стороне, и уверенно говорил о военной кампании, которая, по его замыслу, должна продолжаться до тех пор, пока не удастся, по меньшей мере, занять Украину.

Подобные высказывания хорошо показывают, насколько агрессивными и самонадеянными были расчеты некоторых представителей военного руководства. За внешней уверенностью скрывались не только политические амбиции, но и стремление оправдать будущие захватнические планы. Это свидетельствовало о том, что разговоры велись уже не просто о возможном конфликте, а о долгосрочной стратегии экспансии и подчинения целых территорий.

За несколько недель до нападения Германии на СССР советское руководство получало все больше тревожных сигналов о том, что обстановка стремительно приближается к войне. Подобные сведения лишь усиливали осторожность Сталина, который особенно опасался любых действий, способных быть использованными как повод для прямого конфликта. Как отметил Матвеев, один из таких эпизодов относится к 31 мая 1941 года.

В разговоре между германским военным атташе и словацким посланником прозвучала фраза, очень точно отражающая логику нацистской дипломатии того времени. «Здесь нужно осуществить какую-нибудь провокацию. Нужно сделать так, чтобы здесь был убит какой-нибудь немец и тем самым вызвать войну», — заявил тогда Кестринг своему словацкому собеседнику. Эти слова показывают, что идея искусственного создания повода к конфликту рассматривалась как вполне рабочий сценарий.

По сути, подобные высказывания подтверждали: война могла быть подготовлена не только военными мерами, но и через тщательно спланированные провокации, призванные сформировать нужный предлог для вторжения. В такой ситуации любые сообщения разведки приобретали для Кремля особую ценность, поскольку позволяли понять, насколько близок момент нападения.

И буквально за два дня до начала войны на стол Сталина легло очередное спецсообщение контрразведки НКГБ. В отличие от предыдущих донесений, основанных на «прослушке» особняка Кестринга, это сообщение уже опиралось на агентурные материалы и подтверждало, что сведения о подготовке агрессии поступают из разных источников. Таким образом, у советского руководства были основания воспринимать ситуацию как крайне опасную и требующую постоянной готовности к возможной провокации.

Переписанный текст:

В этом фрагменте приводятся доверительные слова посла Германии Фридриха-Вернера фон дер Шуленбурга, которые он передал советскому гражданину, имевшему доступ в немецкое посольство, отметил Матвеев. По словам историка, дипломат не случайно выбрал именно этого человека: Шуленбург понимал, что перед ним, вероятнее всего, осведомленный источник, связанный с советской контрразведкой, а значит, его откровения очень быстро дойдут до руководства СССР. Подобный шаг выглядел как своеобразный сигнал, свидетельствующий о нарастающем напряжении в отношениях между Германией и Советским Союзом.

Матвеев процитировал слова посла, в которых тот откровенно признавался: «Я лично очень пессимистически настроен и, хотя ничего конкретного не знаю, думаю, что Гитлер затевает войну с Россией». Шуленбург также рассказал, что в конце апреля он лично встречался с Гитлером и прямо заявил ему: планы войны против СССР являются «сплошным безумием», поскольку в тот момент было совершенно не время для подобного конфликта. Эти слова, по сути, отражали не только его личные опасения, но и понимание катастрофических последствий, к которым могла привести агрессия против Советского Союза.

Таким образом, высказывания Шуленбурга показывают, что даже внутри германской дипломатической среды существовали серьезные сомнения в отношении будущей войны. Его позиция выглядела как попытка предостеречь от рокового шага, который впоследствии привел к одному из самых трагических и масштабных конфликтов XX века.

В то время германский посол откровенно признавался, что из-за своей принципиальной позиции он оказался в немилости у Гитлера, подвергая опасности свою карьеру и даже не исключая для себя возможного ареста и отправки в концлагерь. Такая ситуация хорошо показывала, насколько напряженными были отношения внутри нацистского руководства и как дорого могла обойтись любая попытка возразить фюреру.

Шуленбург подчеркивал, что не ограничился лишь устными замечаниями в адрес Гитлера: он направил ему и письменный доклад, в котором изложил свою точку зрения. По его словам, хорошо зная Россию и советскую политическую реальность, он убеждал Гитлера в том, что сосредоточение войск у границ СССР было крайне опасным шагом. При этом дипломат настаивал, что Советский Союз не стремится к войне, а значит, эскалация могла привести к тяжелым и необратимым последствиям.

Как убежденный сторонник советско-германского сотрудничества, Шуленбург, по всей видимости, понимал, что его дипломатическая миссия в Москве подходит к завершению. Именно поэтому он решил донести свою позицию и до советского руководства, одновременно стараясь хотя бы частично снять с себя ответственность за возможное начало войны. Таким образом, его действия можно рассматривать как попытку не только предупредить о грядущей катастрофе, но и зафиксировать собственную несогласие с курсом, который вел Европу к вооруженному конфликту.

Эта убежденность и принципиальность со временем привели Шуленбурга в круг участников антигитлеровского сопротивления, которое позже вошло в историю благодаря неудачному покушению на Гитлера 20 июля 1944 года. Для многих представителей заговора он был не просто союзником, а человеком с дипломатическим опытом и международным авторитетом, способным сыграть важную роль в возможных переговорах после свержения нацистского режима.

Шуленбург рассматривался оппозицией как один из наиболее подходящих кандидатов на должность министра иностранных дел. Его знали как опытного дипломата, хорошо понимавшего внешнеполитическую ситуацию и способного говорить от имени заговорщиков на международном уровне. Сам Шуленбург также был готов к активным действиям: он выражал желание перейти линию фронта, чтобы установить контакт с СССР и от лица участников заговора обсудить возможность прекращения войны.

Однако события развивались трагически. После провала переворота и неудачной попытки устранения Гитлера Шуленбург, как и многие другие участники заговора, был арестован нацистскими властями. 10 ноября 1944 года его казнили через повешение в берлинской тюрьме Плетцензее. Его судьба стала одним из мрачных символов того, какой ценой обходилось сопротивление нацистскому режиму.

Источник и фото - ria.ru